Tags: лирическое отступление

шарик

Сказка про Небесную Мышь

Пока луна маленькая и незрелая, Небесная Мышь грызет звезды. Если на небе тучки, то можно сгрызать целые созвездия и никто не заметит.
Когда луна вырастет, Мышь каждый день обкусывает ее по краешку – краешек у луны всегда самый спелый и вкусный.

Как-то Небесная Мышь нечаянно проснулась днем и решила погрызть солнце, оно интересно пахло, но оказалось слишком горячим. Тогда она попробовала облачко. Облачко попалось сладкое вечерне-розовое с клубничным вкусом.

Теперь Мышь часто просыпается днем и прогрызает дырочки в самых симпатичных облаках, тех что поближе к солнцу. Через дырочки потом можно подглядывать вниз на землю - там все очень интересное, но совсем несъедобное.

Небесная Мышь потому очень жалеет земных мышей и по ночам кидает для них с неба звезды.
шарик

(no subject)

В пустой комнате на подоконнике сидит кошка Симка, стрекочет в стекло и тяжело бьет по подоконнику хвостом. В пустой комнате я рисую на пенопластовых плитках узоры клеем и хожу руками по потолку.
Потом я буду дудеть на дудке. Если в пустой комнате дудеть на дудке, то внутри делается гулко, а звуков наливается много-много, густых, до самого потолка. Когда в комнату наползут сумерки - звуки станут прозрачные и другого вкуса, а кошка Симка уйдет спать под батарею. Я тоже хочу спать под батарею. Тут кругом такая зима, такая зима…
шарик

(no subject)

холодно...

Пытаюсь греть незрелые слова.
В остывшей кухне закипает чайник,
Я, в чашке по-осеннему печальной,
Размешиваю капельки тепла.
И кутаюсь, и прячу в глубину
Пустых карманов - собранные строчки.
И сонно осязаю тишину
За россыпью озябших многоточий.
шарик

Оперный театр

Сказка начиналась сразу на входе. - Ваши билетики - клацала золотыми зубами бело-оборчатая тетенька, кивала очками и рвала со скрипучих билетиков слово "контроль". Открывались двери сверкающего замка и бежали вперед, извиваясь в кудрях лепнины хрустальные блики. Брызгал из-под ног ледяными искрами паркет. В витых вольерах хищные гардеробщики носили за хвосты связки беспомощных биноклей. Плыла по холлам величественная публика, покачиваясь в зеркалах, растекался по изящным лестницам тягучий гул.
После взрывался в расписном поднебесье металлический звон, разлетался градом панических осколков, дробил пространство, гнал всех на дно волшебной залы. Там, в бархатной глубине, налитой ожиданием, дышали кулисы, томилась бриллиантовой тяжестью закованная в цепи люстра, гипсовые боги тосковали на своем Олимпе. В неожиданном изгибе пространства, стесняясь робкими звуками, пряталась музыкальная шкатулка. Ходили музыканты в тихих улыбках, переглядываясь со своими инструментами, плескали нотами на пюпитрах.
Потом бриллианты тускнели, с гаснущего купола стекала в зал темнота и оживала сцена, и музыка срывалась с места в каком-то щенячьем ликовании. Вырывались из рук деревянные подлокотники, ползал по коленям бинокль и щемило, и влекло, и тянуло туда, где в ореоле узорчатой музыки порхали гибкие тени и снег рябил в проталинах света.
Все менялось местами. Жизнь оставалась там, где светло, где трепетало призрачно-воздушное. Здесь - только пустота с зеркальными глазами. Скользила, пульсировала, множила. Прижимало невидимые уши затаившееся кресло, ловило попытки движения. Не шевелиться! А то клацнет тяжелыми челюстями, рявкнет на весь мир и насовсем закроет пасть, оставив на съедение зеркальноглазым, выпавшим из небытия.
В антрактах зеркала осыпались, таяло наваждение, публика оживала, полноводно выплескивалась в узкие двери, извиваясь, силилась проникнуть в недра буфета, туда, где визжало и двигалось в бокалах с ядовито-ярким лимонадом, звякали ложечки, цвели и плавились прекрасные масляные розы в кружевных салфетках.
Охали наперегонки с сердцем шаги, мелким шепотом, быстрее-быстрее, от ядовито-масляных роз, мимо колонн, зеркал, скамеечек, в полутемную арку, по изогнутым лесенкам, в темный закоулок сказочного замка, в гулкие стены, под низкие потолки, к тайной дверце. Что прячется там, за молчаливой границей, за летаргическим входом? Кто закрыл эту дверь, не оставив снаружи ни звука, ни щелки? И кто дышит тут тяжелым холодом, гонит колючие мурашки по моей спине? Выплывает из-за поворота златозубый оборчатый страж. Теснит назад к лестнице, звенит в ушах, лихорадит коленки, откусит сейчас мою голову вместе с новым бантом - сверкнет в темноте золотыми искрами…
Не догонит. Течет между нами прозрачное время, уносит меня далеко-далеко от чудесного замка, от волшебной дверцы, где заперто на золотой ключик мое радужное наваждение, звенящее счастьем, осыпающееся мерцающими блестками – сказочные сокровища, драгоценные самоцветы, разноцветные бусины воспоминаний.
шарик

(no subject)

Зима вернулась. Засыпала все звеняще-колючим воздухом. Закрасила снежной истерикой. И движется город мелкими всхлипами. В полуслепом смятении. И дворники рисуют на ступеньках остывшими метлами.
шарик

(no subject)

Откопалось вот прошлогоднее…

Завтра мы купим чудесный расчудесный круглый оранжевый апельсин. Солнце еще не выпутается из вязко-серого зимнего киселя и небо хмурое простоквашное будет висеть низко и будет воздух пустой-стеклянный, и снег, и люди в дубленках, и до весны еще целых три дня…
Апельсин надо бы положить в сетку. Когда я была маленькая, все носили апельсины в сетках.
Сетки не скрывают краски, не скрадывают формы. Ничто не помешает апельсину в сетке разогнать вокруг себя зиму. Но сеток уже давно нет. Мы не положим апельсин в пакет, мы понесем его прямо так по улице. Теплый, радостно-рыжий. В двух руках, или в четырех, перекатывая из ладошки ладошку, замирая от нежно-летнего аромата.
Он заполнит теплом пустоту вокруг нас…
Завтра мы пойдем покупать апельсин.
А сегодня пока зима.